Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Трое в джипе не считая мартышки

20:25 

Олдфаги, или несуществующий фандом-2

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
Название: Гонō
Автор: MJJ. basara@echo-on.net
Переводчик: Lina-sama aka Tykki
Бета: мать с подругой поэксплуатировала.
Пара/Персонажи: Гонō (Хаккай), Сандзō
Рейтинг : PG-13
Жанр: missing scene
Предупреждения:
авторское: No sex, pure gen.
переводческое: Катарсис.
Статус: закончен
Дисклеймер: всё - автора манги.
Разрешение автора на перевод: получено (о переводе на русский даже на странице автора говорится)
Ссылка на оригинал: mjj.laleeloo.com/saiyuuki/gonou.htm
Критика: велкам.
Примечания:Выкладывается по приглашению администрации =)


ОТ АВТОРА:
Словарик:
Йокай – демон, бес, оборотень.
Хā – ответное восклицание в предложениях типа: "Да, слушаю" или "Нет, не буду".

Звучный глас храмового певчего оповестил об их прибытии на вершину лестницы.
- Законоучитель Гэндзё Сандзō и преступник Тё Гонō готовы предстать пред Небесными силами.
Двое одетых в белое монахов распахнули внешние ворота. Сандзō шагнул вперёд, как тот, кто совершал это столь часто, что раздумывать ему было уже не нужно. Гонō шёл позади, стальные кандалы на запястьях тянули ему руки вниз. Двери затенённой передней части храма закрылись за ними, и они оказались перед другими, в само святилище.
Три колеса Закона были выгравированы на них, каждое – выше человеческого роста.
Сандзō ждал. Гонō ждал. В эту минуту в разуме Гонō не было ничего. Там ничего не было уже в течение трёх дней. Сердце и душа были так же пусты, как пуста была свежая зелёная поросль на том месте, где когда-то стоял замок Стоокого Демона. Где замок был сровнен с землёй и смешан с пеплом, а с ним
– и тело того единственного человека, что Гонō когда-либо называл своим. Новые ростки, маленькие стебельки травы начали покрывать это широкое опустошённое пространство, но разум Гонō был словно склон песчаной дюны в пустыне, иссохший и безжизненный.
Из ниоткуда раздался глас:
- Входите.
Высокие двухстворчатые двери сами собой распахнулись. Сандзō шагнул сквозь них, и Гонō последовал за ним, в залу столь огромную, что дальние стены её были едва различимы. Не считая двух освещавших её жаровен, она была пуста. В ней не было совсем ничего.
Гонō почувствовал себя крошечным, уменьшимся до размера муравья, что взбирается на пирамиду. Сандзō шёл вперёд, по-прежнему чувствуя себя дома, пока не достиг точки у центра залы. Он остановился, краем глаза поймал взгляд Гонō и подбородком указал вниз.
Гонō опустился на колени. Цепи на нём, казалось, стали тяжелее, чем прежде. Он упёрся обеими руками в пол и
склонил голову. Позади него Сандзō упал на одно колено, раскрытая правая ладонь прижата к полу, левая рука лежит на опорной ноге – поза, олицетворяющая готовность служить и почитать.
Гонō ждал. Здесь были только тишина и пустота, а ещё – далёкий странный запах словно бы раскалённого металла, неуместный и неприятный. Гонō ждал.
Он принимал, как данность, то, что сейчас истекают последние мгновения его жизни, и что он должен ценить все те крохотные ощущения, что они ему дарят –
ощущение камня под ладонями, лёгкая боль в плечах, странный запах, что теперь стал больше не резким, а сладким, словно смешавшись с ароматом лотосов, -
поскольку скоро никаких ощущений не будет вообще. Однако он способен был только думать об этих вещах, но не чувствовать их. Чувства, казалось, прекратили для
него своё существование – парализованный мускул, который слушаться больше уже не станет. Гонō ждал.
В стене перед ним вспыхнул свет. Все инстинкты, присущие его телу, человеческие и йокайские, удерживали его на месте, словно, оставаясь в не-движении, он мог избежать того, что его заметят. Они были здесь. Он знал это. И Они были чем-то настолько не-им, что, казалось, каждая клеточка его кожи отпрянула от них.
- Гэндзё Сандзō , приветствуем тебя, - прозвучал глас, что раньше велел им войти. Мужской, глас власти, грохочущий, словно гром. По телу Гонō пробежали мурашки.
- Хā, - почтительно произнёс Сандзō .
- Ты привёл преступника. – Другой глас, высокий и женский, и холодный, словно лёд.
- Следуя Вашим священным повелениям, я привёл человека Тё Гонō для того, чтобы он подвергся суду.
- Не человека более, - изрёк третий глас, не мужской и не женский, от которого внутренности Гонō скрутились в узел. – Он омылся в крови тысячи йокаев и сам стал йокаем.
- Тё Гонō, - произнёс первый глас, - что можешь ты сказать в оправдание своих поступков?
Он тихо проговорил:
- Святые божества, этому лицу нечего сказать в своё оправдание.
- На твоём счету – три сотни человеческих жизней и тысяча йокайских. Почему они умерли?
Гонō сделал глубокий вдох. Он надеялся, что об этом не спросят. Быстрый суд и быстрая смерть были его желанием, или даже медленная смерть, если
потребуется; но только не переживание заново всего того, что привело его сюда.
- Стоокий Демон обратился к нашей деревне, требуя от её жителей женщину, - начал он. – Стоокий Демон забирает женщин и использует их, как игрушки; а когда он устаёт от них, он их пожирает. Никто не хотел расставаться с женщиной, с которой его связывали бы кровные узы, поэтому вместо этого они отдали ему возлюбленную этого лица. А это лицо было далеко и не знало, что было совершено, и прибыло слишком поздно, чтобы это остановить.
- Было ли это причиной вырезать половину мужчин твоей деревни? – второй глас, женщина.
- Нет.
- Однако ты поступил так.
- Да.
- Ты столь сильно их ненавидел? Ты всегда ненавидел их?
- Нет, - ответил Гонō. – Вовсе нет. Это лицо всегда считало – что мы довольно неплохо ладим, на самом-то деле.
- Было ли дело в том, что они ненавидели вас?
- Нет. Дело было не в этом. Но мы были чужаками. Незнакомцами. Им было всё равно, что… случится… с Канан… Она была не важна для них … лишь бы это… не одну из их женщин…
Он остановился.
- Ты убил их в качестве мести за их безразличие?
- Я… Это лицо называло это местью в ту минуту, - с трудом выговорил Гонō. – Но это было… более эгоистично, чем месть. Они забрали…
Он глубоко вдохнул.
- Они забрали у него то единственное, чем он обладал. Они не… Они даже не…
Он остановился, поскольку охватившая его дрожь была слишком сильной, чтобы продолжать. Самоконтроль, судя по всему, покидал его. Если всё так продолжится, он не выдержит. Почему-то это не было так тяжело раньше, когда он рассказывал обо всём Годзё – странному аловолосому человеку, что спас ему жизнь в ту кошмарную дождливую ночь. Но Годзё легко было что-то рассказывать, ведь Годзё никогда не просил о том, чтобы это что-то услышать. Добрый и безразличный, или безразличный потому, что добрый, он позволил Гонō излечиться от своих ран, внутренних и внешних, ни разу не выказав ни малейшей заинтересованности в том, что их вызвало. А когда Гонō стал готов заговорить, он, не моргнув глазом, выслушал всю жуткую историю без единого замечания или упрёка. Воспоминание о небрежном принятии Годзё словно крохотным светильником горело в сердце Гонō сейчас, на суде Божьем. Горше и мучительней, чем он мог представить, оказалось обвинять себя в этом святилище,
пред ликами неумолимых небесных сил. И с ними даже ещё меньше, чем ранее с Годзё, возникал вопрос о том, не утаить ли правду.
Гонō отринул последние остатки гордости. Не было причин не сознаваться в низменности своей души.
- Это лицо хотело, чтобы они страдали из-за того, что совершили.
Страдали, как страдал он. Теряли отцов, или братьев, или мужей – это без сомнения причинило бы им столько же боли, сколько потеря моей возлюбленной причинила мне.
- Ты называешь её своей возлюбленной, - изрёк третий глас. – Однако она была твоей собственной сестрой.
- Да.
- Столь неестественные отношения заслуживали кары Небес. Что за жалобы у тебя есть теперь, когда она наступила?
- Никаких жалоб.
- Ты лжёшь.
Гонō замер в неподвижности. Чувства бурлили в нём, словно грязь на дне пруда, куда был брошен камень. Тёмные и смутные, и не такие, что он желал бы помнить потом. Он желал пустоты, что принадлежала ему мгновением раньше, покоя уверенности в смерти.
- Отвечай правду! – приказал третий глас, не мужской, не женский, сходный с гласом совести или самого Правосудия. – Поведай нам, что владело твоим сердцем. Когда ты обнаружил, что совершили жители деревни, сколько времени ты колебался перед тем, как потянуться за ножом? Минуту? Две минуты?
- Я не колебался, - обыденным тоном произнёс Гонō. – Он был в моей руке, и моя рука обагрилась кровью прежде, чем я это осознал.
- Сколько времени потребовалось тебе, чтобы достигнуть замка демона в далёких горах? – вопросил мужской глас.
- Два месяца.
- И за эти два месяца ты ни разу не пожалел? Не упрекнул себя? Не начал раздумывать о том, что собираешься совершить или уже совершил? – прозвучал женский глас.
- Канан находилась в том замке. Я обязан был её спасти. – Воспоминания на мгновение заставили его содрогнуться. – Я ведь знал, что с ней происходит.
- И ради того, чтобы спасти её, ещё даже до того, как ты её нашёл, тебе необходимо было выслеживать и убивать всех находившихся там йокаев, начиная от вооружённых мужчин и заканчивая младенцем на груди матери. Которую ты тоже убил, не так ли? – этот третий глас, от него было не скрыться.
- Да, - ответил Гонō, не отрывая взгляда от прижатых к полу ладоней. Металлический запах всё сильнее щекотал его ноздри. Он нёс с собой безумие. Гонō необходимо было очутиться подальше от него – подальше отсюда – любым возможным способом.
- Тому, что совершило это лицо, нет оправдания, - повторил Гонō. – Он заплатит за это любую цену, что пожелаете вы, Святые Божества. Своей кровью, и своей мукой, и своей жизнью, как Вы его приговорите. Только…
Он замолчал, чересчур поздно осознав, что этого слова ему произносить не следовало.
- 'Только', - эхом откликнулся третий глас. Гонō ощутил отчаяние. С какой бы мольбой он ни обратился, ему будет отказано, просто потому, что он с ней обратился. Бежать было некуда. Они вытянут из него всё. Что бы он ни пожелал скрыть, спрятать, оставить себе – даже в смерти, - они и это из него вытянут. А он даже не знал, чем именно было это что-то. Не его гордостью, не его любовью, даже не его сутью. Что же ещё в нём оставалось?
Снова заговорил третий глас:
- Разве ты не слышал, как говорят: "Тем, кто имеет, тем дано будет сверх. А те, кто не имеет, лишатся и того малого, что имеют". Ты тот, кто не имеет. Ты должен
лишиться и того малого, что имеешь.

- Таков Закон? - спросил Гонō.
- Таков Закон, - ответствовал мужской глас.
- Святые Божества, - медленно произнёс Гонō. – Это лицо считает – я считаю, - что я не слишком высоко ценю этот ваш Закон.
Подобные речи напоминали хождение сквозь стены: что-то обычно невозможное – и столь идущее вразрез с законами мира наяву, что ему следовало
бы прийти в ужас от того, что он творит. Но в этом месте ужас был частью воздуха, частью земной опоры и, следовательно, чем-то, что принималось, как должное, и как то, на что не нужно обращать внимание. Гонō продолжил говорить.
- Всю мою жизнь – я ничего не имел. Всю мою жизнь я был один. То, что другие люди принимали как данность – любовь, и друзей, и семью – было для меня словно мираж в пустыне, исчезавший в тот же миг, как появится. Мои родители умерли, когда мне было пять лет. Мою сестру со мной разлучили. Я вырос среди холодной благотворительности чужаков – всегда один, всегда в страхе, всегда посторонний и не такой, как другие. Только достигнув шестнадцатилетнего возраста и снова повстречав Канан – только тогда я действительно нашёл кого-то своего, кого-то, не чуждого мне по сути. Кого-то, кого я мог любить, и кто любил меня. – Рассудок его в попытках спастись от боли балансировал на краю бездны. Но Им нужен был он весь, без остатка, и всего себя без остатка он и собирался Им отдать. Он позволил чёрной пучине утраты поглотить себя. – Она была всей моей радостью и всем моим счастьем. Когда я был с ней, земля была тверда под моими ногами, и надёжен был ход звёзд над головой. Три года знал я то, что другие люди принимали, как должное. Я никогда не страдал от голода; я никогда не нуждался: я никогда не был один. – Слёзы, неведомо для него, струились по его лицу. – Вот что они у меня отняли. Не только мою возлюбленную, но то единственное, что заставляло мир вертеться, а солнце – всходить каждое
утро над горизонтом. Те деревенские жители, озабоченные тем, как сохранить в целости собственные семьи; то демоническое племя, ищущее лишь удовольствия и
забавы. Они разрушили мир. Какое же тогда право у них жаловаться, что и их мир разрушили? – Запах металла стал горячей и резче, но он был ничем иным, как частью жара в груди Гонō, жара горя, и негодования, и гнева. – Какое право у них насыщаться, если я должен страдать от голода? Какое право у них лежать в удобстве, если я должен спать на холодной земле? Какое право у них жить их уютной, безопасной жизнью, если я должен быть изгоем в ночи? Почему я должен лишаться, когда у них есть всё? Почему я должен скорбеть, когда они радуются? – Чернота отбирала у него зрение. Он поднял взгляд в ту секунду, когда тени спустились вниз, - поднял взгляд на лики ужаса пред ним, в которых ужаса теперь для него не было, - на украшенного бородой мужчину-патриарха, на невозмутимую женщину с бесцветными губами и на самое ужасное третье, не-мужчину, не-женщину, чьи очи сомкнулись, не глядя на то, каков был мир. Когда тёмная волна омыла его, он взглянул прямо на это – и яростно бросил вызов в эти сомкнутые очи: - Как смели они обладать чем-то – чем угодно, - когда у меня не было ничего?
Воцарилась тишина. Тьма откатилась назад, оставив его с его крохотной и единственной победой. Сами боги были немы пред лицом боли и голода Тё Гонō.
- Тё Гонō, - изрекло наконец третье божество. – Твои ли это слова?
- Да, - ответил он. – Это мои слова.
- Тогда поведай Нам, - мрачно произнёс бог-мужчина. – Как случилось, что твоя сестра умерла?
Так правосудие всё-таки существовало. Даже боги в конце концов были вынуждены взглянуть в лицо несправедливости в сердце вселенной. С его языка готов слететь был последний нерушимый факт, что докажет их недолговечность; последний кошмар, что, если рассказать о нём вслух, положит конец демонстрации их власти и заставит сам этот храм рассыпаться в прах. Какой-то крохотной частью рассудка Гонō стало немного жаль их.
- Она убила себя, - сказал он, и в словах этих ощутил все смерти. – Когда я наконец отыскал её в подземелье замка демона, она сняла нож с моего пояса и вонзила его себе в сердце.
- Почему она так поступила? – вопросило божество-женщина, словно всё это было частью какого-то обряда.
- Она зачала от демона. – Его рассудок содрогнулся от того, что несли в себе эти слова. – Ей невыносимо было остаться жить ради того, чтобы родить ребёнка чудовища.
Третье божество подняло взгляд. Оно открыло сомкнутые очи – и его очи оказались пусты. Слепые, молочно-белые, застланные плёнкой – в них не было совсем ничего.
- Которого из чудовищ? – спросило оно.
Что за странный вопрос.
- Стоокого… - начал Гонō, и тут тьма нанесла свой удар. Он находился в подземельях замка демона, стоял возле решётки, смотрел в ледяном ужасе, как приближается чья-то фигура – фигура того, кто шёл, как человек, но человеком не был, того, кто по локоть был в крови, чью рубашку усеивали частички мозга и внутренностей, кто выкрикивал его имя: "Канан! Канан!" и улыбался ему с облегчением и счастьем, улыбался, как тогда, когда они вместе занимались любовью, улыбался, вонзая нож в маленьких детей и
беременных женщин, таких, как он са…
Это же храм, - подумал Гонō в неясном смятении. – Люди не должны так шуметь в храме, так кричать, словно тот, кого на четыре части рвут лошади, это неприлично, кому-нибудь следовало бы заставить его прекратить кричать. Голова его резко дёрнулась в одну сторону, а потом в другую, а потом обратно, а потом ещё, и что-то сильно хлестало его по щекам, а он смотрел на мужчину с золотыми волосами, золотыми волосами под белым покровом и золотой монашеской короной – Сандзō ударил его ещё раз, и тогда он понял, что это Сандзō, и понял, что миру приходит конец.
Он набрал воздуха, чтобы снова закричать, и Сандзō снова его ударил, и он остановился, задыхаясь, с открытым ртом глядя в лавандовые глаза Сандзō. Боль была ножом,
серебряным ножом, отсекающим его от себя. Это снова происходило, этот простой в его голове шаг от того, чтобы быть самим собой, страдающим от боли, к тому, чтобы стать кем-то ещё, тем, кто забрал его боль и начертал её на телах других, там, где ей место. Начертал кровью и внутренностями на этих листах бумаги с бессмысленными лицами…"Её нет" вырванным глазом, "Её нет" ножом в горло, "Её нет", "Её нет", "Её нет" изрубленными и изувеченными телами соседей… Он не сводил взгляда с Сандзō, а боль сжигала его, как осуждённого на костре, пожирая его руки и ноги, и туловище, и сердце, заставляя их распадаться в
чёрный кошмар. Канан умерла из-за меня. Из-за меня. Она не захотела жить, чтобы родить ребёнка того, чем я стал… Его руки тянуло вниз. Он не мог поднять их, чтобы нанести удар по лицу перед ним и начертать на этом лице: "Чудовище/ Йокай/ Убийца/ Убийца", начертать чужими мозгами и кровью. Он всё равно не смог бы, даже будь его руки свободны. Этот мужчина никогда не стал бы для Гонō чистой поверхностью, где можно начертать свою боль, этот монах, что спел заупокойную молитву по душе Канан и по его собственной. Сандзō принадлежал миру, в котором была Канан, и потому был неприкосновенен. Какая-то крохотная часть Гонō осталась этому рада. Но это значило, что он должен позволить боли сжечь его заживо, а ему не вынести было страданий. Кто-нибудь, убейте меня…
Он с силой вцепился в язык, желая откусить его и положить конец своей жизни. Сандзō ударил его под дых, и рот Гонō распахнулся, а дыхание вырвалось из него с ужасным свистом. Агонизируя, он согнулся вдвое, умоляя лишь о единственном глотке воздуха. Его измученные лёгкие отыскали этот глоток, и в этой мгновенной передышке он крепко стиснул зубы – не на своём языке, как намеревался, но на плоти и кости, просунутой ему в рот. Позади него заворчали от боли – когда он прикусил ребро ладони Сандзō, что мешала сжаться его зубам. Из-за сильного давления на горло он снова лишился возможности дышать. Руки Гонō, отягощённые цепями, слабо скреблись, пытаясь вернуть свободу. Рука Сандзō обвивала его горло, стремясь придушить Гонō до состояния покорности. В глазах у того потемнело, и он признал поражение в схватке, бесформенно осев в объятие рук Сандзō. Вокруг него была лишь чернота, чернота ночи и чернота Ничто. Крохотная мысль коснулась его, единственная надежда, что у него осталась, - что, быть может, он умирает. Он обязательно должен был умирать, потому что жить было невозможно.
- Пресветлые божества, - произнёс над его головой Сандзō, невозмутимый и почтительный, словно и не завершил только что укрощение демона. – Сделали ли Вы всё, что намеревались, с этим человеком?
- Гэндзё Сандзō, - промолвил женский глас с ноткой укоризны. – Преступник Тё Гоно показал Нам истину своего сердца. Он заговорил истинным своим голосом. Ты был тому свидетелем. Почему ты ещё называешь его человеком?
- Человек, убивший тысячу йокаев, сам становится йокаем,
- прозвучал мужской глас. – Но какой же человек отнимет тысячу жизней, кроме того, кто изначально обладал духом чудовища?
Разумеется, в своей тьме подумал Гонō. Разумеется. Естественно.
- У него душа дракона, - изрёк третий глас, ровный и твёрдый. – Ты слышал её речь. Голод и потребность; алчность и нужда; и ярость, что разорвёт всё, что посмеет отнять то, что принадлежит ему.
Всё дело в этом? – подумал Гонō. Звучит разумно. Как странно, что я раньше не понял. Я думал, я – такой обыкновенный. В изнеможении он закрыл глаза.
- Я не ставлю под сомнение Ваши слова, о Великие, - тем временем говорил Сандзō. – И я спрашиваю ещё раз – завершили ли вы уже с ним?
На короткий миг возникла странная пауза.
- А если так? – вопросил глас мужчины. – Как бы ты тогда поступил?

- Ну, тогда, - произнёс Сандзō и резко встряхнул Гонō, так что глаза того распахнулись, и он снова уставился на божественную троицу, - тогда я, возможно, снова бы попытался вбить в его голову достаточно толка, чтобы заставить его жить дальше. – Гонō не сводил взгляда с трёх ликов. Разум его, казалось, не был способен ни на что,
тело лишилось всех сил. Он только и мог, что лежать на груди Сандзō, беспомощный, как младенец. – Ты, - сказал ему Сандзō. - Ты уже вернулся в здравый рассудок?
- Да, - оцепенело ответил Гонō. Трое богов наблюдали за ним – за ним-чудовищем, за Тё Гонō, что стал причиной смерти единственного, что когда-либо любил, - смотрели на него так, как он впоследствии всегда должен был на себя смотреть. Он и представить не мог, что кого-то может так от себя тошнить, как его в ту минуту.
- Это невозможно, - говорил тем временем бог-мужчина. – Закон требует смерти Тё Гонō.
- Согласен, - прошептал Гонō.
- Помолчи, - сказал Сандзō. – Тебя никто не спрашивал.
- Нет, - слабо запротестовал Гонō. – Я не стану молчать. – Он оттолкнул руку Сандзō, и Сандзō его отпустил. Гонō с трудом встал на колени, в последний раз представая пред своими судьями. – Это лицо больше не обладает в этом мире ничем, что поддерживало в нём жизнь, - проговорил он голосом, полным усталости поражения. – Он лишился и того малого, что имел, как и предписывает Закон. Он умоляет о смерти.
- Тё Гонō лишился всего, кроме иллюзии, что он вообще может 'иметь', - сказал за его спиной Сандзō. Тон его был спокойным и сдержанным, но что-то подсказывало Гонō, что это только из уважения к присутствию богов, и что, будь они наедине, он бы выслушал от Сандзō выражения куда резче. – И, пока он не лишится и этого, он лишился ещё недостаточно. Если хочешь отправиться во тьму, прижимая к себе свои цепи, никто не станет тебя останавливать. Но это глупо, и бессмысленно, и бесцельно.
- Другие люди живут в мире с солнечным светом, с друзьями и семьёй, - произнёс Гонō. – Я потерял на это право. Я выбираю смерть.
- Другие люди живут навеянную дурманом грёзу, держа в объятьях пустой воздух и восклицая: 'Смотрите, как я счастлив. Смотрите, какие у меня жена – сын – земли и богатство'. Ты сам доказал им, какая это иллюзия. Как же тогда ты сам можешь в это верить?
- Это слишком для меня тяжело, - произнёс Гонō. – Я желал лишь того, чем обладал с Канан. А без этого…
- Повзрослей, - сказал Сандзō, и в голос его закралась нотка раздражения. – Ты желаешь иллюзии счастья, как ребёнок, что желает поймать в ладонь мыльный пузырёк – и плачет из-за того, что законы физики этого не позволяют.
- Закон…
- Закон выказал к тебе благосклонность, а ты этого даже не понял. 'Тем, кто имеет, тем дано будет сверх' – это проклятье, чистое и незамутнённое. Те, кто имеет, всё глубже и глубже погружаются в иллюзию и обладание, а после смерти их души просят ещё, как курильщик опиума просит ещё своего дурмана. Им никогда не освободиться от своего обмана, так, чтобы суметь взглянуть на истинный Свет, - даже на протяжении тысяч жизней. Но те, кто не имеет, лишатся и той малой иллюзии, что имеют, и таким образом достигнут наконец понимания. Попытайся ради разнообразия жить, ничего не имея. Попытайся жить без иллюзии, что ты можешь обладать чем-то своим, что ты можешь спасти это что-то от разрушительных сил случая и судьбы. Иметь нельзя. Спасти нельзя. Защитить нельзя. Всё, что у тебя есть, в один миг может быть у тебя отнято, за исключением твоей собственной сути. А эту суть тебе никогда не обнаружить, пока ты не лишишься всего остального. – Речь Сандзō была страстной. Гонō слушал его голос, слушал слова, чьё значение он понимал лишь частично, слушал и то, что скрывалось за словами, и чего он не понимал совсем. – Отпусти всё, -
сказал Сандзō. – Не владей ничем, кроме того, чем являешься сам. Тебе сейчас выпал случай, что даётся очень немногим. Или умри в своей самовлюблённости, цепляясь за ложную иллюзию и отказываясь её отпустить только потому, что она - твоя. Всё на твоё усмотрение.
Бровь Гонō изогнулась. Он позволил словам упасть в свой разум, с любопытством ожидая, что за всходы они там дадут. Он взглянул перед собой, на недвижных богов, для того, чтобы увидеть, что они скажут. Они не сказали ничего. С непроницаемым выражением на ликах они смотрели на Сандзō, и, если был в этом некий смысл, смысл этот Гонō был недоступен. Здесь для него ответа не было.
- Выбор принадлежит не мне, - произнёс Гонō и при осознании этого ощутил небольшое облегчение. – Боги приговорили меня к смерти.
- Тогда я вступлюсь за тебя, - сказал Сандзō . Он принял прежнее положение перед божественными ликами – правая ладонь на полу, нога согнута – и склонил голову почти до уровня колена. – Святые божества, монах Гэндзё Сандзō умоляет о милосердии для преступника Тё Гонō.
- Тё Гонō – разрушитель и хищный зверь, - молвил женский глас. – Ты хочешь во второй раз выпустить его в мир?
- О Великие, - произнёс Сандзō, поднимая взгляд. – Вы назвали его драконом. Да, действительно: он разрушитель и хищный зверь, как и многие другие. Но драконы обладают мудростью, неведомой людям. Драконы обладают крыльями, способными нести их к самым дальним горизонтам. Пусть он укротит дракона внутри себя, и кто предскажет, куда тот его донесёт? До этой минуты он был пленником в своём логове, скованным грёзой обладания – покоящимся во тьме Иллюзии и крепко прижимающим к себе свои сокровища. Сейчас он начинает видеть свет. Если он освободится из своей темницы, освободится от своего желания обладать и боязни утратить, он несомненной пройдёт дальше, чем любой обычный человек.
Воцарилось молчание.
- Станешь ли ты ему порукой? – вопросил бог-мужчина.
- Нет, - немедленно отозвался Сандзō. – Он сам должен стать себе порукой. Каждый человек несёт ответственность лишь за свои действия. В этом мире я не обременён ничем.
- Тогда это невозможно. Он должен умереть.
- Суть нашей религии состоит в том, чтобы не отнимать ничью жизнь, - сказал Сандзō. – Как же Вы отнимете его?
- Есть смерти и смерти, - изрекло третье божество. – Если ты прав, он должен умереть для мира и того, чем он был, и возродиться в Пути. Лишь так сумеет он освободиться из той темницы, о которой ты говорил. Тё Гонō, принесёшь ли ты пред Нами обет отречься от мира иллюзии и следовать Пути просветления?
Гонō переводил взгляд от одного лика к другому. Он открыл было рот, а потом снова его закрыл. Наконец Гонō произнёс:
- Вы хотите, чтобы я жил – жил с осознанием того, что я, и что совершил?.. Это и есть моя кара?
- Если ты превратишь её в таковую. Она равно может стать и твоим спасением.
Гонō опустил взгляд на руки. 'Если ты умрёшь, ты не достигнешь ничего. Но, если ты останешься жить, что-то может измениться ', - сказал ему Сандзō за три дня до этого. Чего я хочу достичь? - спросил он себя. Ничего. Просто жить – это превосходило то, с чем, судя по его ощущениям, он в силах был справиться. Чем с этих пор станет моя жизнь? Ничем. Сандзō говорил, что ничто – это путь к просветлению, и, возможно, так оно и было. Но ничто – дорога суровая и пустынная. Канан больше не было. Больше не было для него ни любви, ни дружбы. Ни счастья, ни душевного покоя. Он даже надеяться не смел обладать подобным, после того-то, что совершил. И это не изменится никогда, что бы там ни говорил Сандзō. Перспектива лишь единственного дня такой жизни вызывала в нём желание заплакать от страха, как ребёнок, оставленный один в темноте. Умереть было настолько проще. Умереть было словно зарыться головой в одеяла и притвориться, что темноты здесь нет. Но он не был ребёнком. Он был мужчиной, и он должен был нести ответственность, как мужчина.
- Я принесу обет, - сказал он. Никогда ещё за свою жизнь он не жаждал так смерти. И он должен был позволить даже этому желанию покинуть его.
- Гэндзё Сандзō , примешь ли ты клятвы этого человека?
- С радостью, - ответил Сандзō . – С той оговоркой, - добавил он, бросая на божественные лики выразительный взгляд, - что не подлежит сомнению то, что он не станет – повторяю, не станет – моим учеником.
- Кōмё Сандзō не счёл ниже своего достоинства взять се6е ученика, - молвило божество-женщина. – Почему же этого гнушается Гэндзё Сандзō?
- Я не располагаю мудростью моего учителя, - сказал Сандзō . – Я не готов раскрыть Закон кому-то другому. – Голос в уголке разума Гонō сухо
произнёс: 'Для того, кто не готов раскрыть Закон, он здорово часто и безапелляционно о нём рассуждает'. Поразившись даже в глубинах своего горя, Гонō немедленно заставил голос замолчать. Сандзō тем временем говорил: - Пусть он сам отыщет Путь, как должно искать всем людям.
- Тебе не помешало бы вспомнить притчу о паутинке, - с мягким упрёком молвил третий глас.
- Хā? – почтительно - и с лёгким подозрением – переспросил Сандзō.
- Вспомни, что случилось с душой заключённого в преисподнюю, которому дана была единственная паутинка, чтобы выбраться из ада, и который стремился столкнуть с неё остальные души, опасаясь, что она под их весом оборвётся. Паутинка больше не стала держать его, и он пал обратно в бездну. Свобода от человеческих обязательств – это одно. Отталкивание же от себя других из опасения, что они станут помехой на твоём пути, - это совершенно другое.
Сандзō склонил голову, принимая божественное порицание.
- Я буду иметь это в виду. И я дам этому человеку любой совет, что сумею дать, или что он захочет выслушать. Но что касается того, чтобы взять его в ученики, - нет. Я вынужден просить избавить меня от этого. К тому же, сам он того отнюдь не желает. Ведь не желаешь? – внезапно спросил он Гонō.
- Э-э… - запнулся Гонō. – Без обид – нет.
- Чересчур высоко ценит собственное мнение, - кивнул Сандзō. Гонō удивлённо моргнул. Он с сомнением посмотрел на Сандзō, но на
лице Сандзō, когда он продолжил говорить, не отражались никакие чувства: - Его тело и душа серьёзно пострадали. Всей строгости нашего ордена ему не вынести. Пусть начнёт с обетов мирянина, большее ему сейчас не по силам.
- Как пожелаешь, - прозвучал мужской глас. – Тё Гонō, согласен ли ты с этим?
Гонō неслышно вздохнул.
- Согласен.
Он услышал, как за его спиной открываются двери святилища, как тяжёлый металл поворачивается на смазанных маслом петлях. Сандзō поднялся. Вошедшей процессии понадобилось несколько минут, чтобы достичь их. Бритоголовый монах нёс в руках маленькую круглую скамеечку, которую он поставил затем у стены пред божествами.
Сандзō подошёл к скамеечке и сел, спиной к богам, чьи лики теперь были над ним. С такого ракурса его лицо выглядело столь же торжественным и прекрасным, что и их. Гонō внезапно ощутил укол неясной боли, словно лишился союзника, словно Сандзō встал на одну сторону с богами – и против него.
Второй монах нагнулся к Гонō и отомкнул тяжёлые кандалы. Гонō мимолётно потёр ноющие запястья. Сандзō жестом подозвал его. Он поднялся, и с трудом – с болью – подошёл к этому коронованному и укутанному покровом незнакомцу, Законоучителю Гэндзё Сандзō, и опустился на колени. Он не отрывал глаз от земли, потому что не
в силах был встретиться с нечеловеческим взглядом этого Сандзō.
- Тё Гонō, отрекаешься ли ты от мира пустоты? – вопросил Сандзō.
- Отрекаюсь.
- Отрекаешься ли ты от обязательств перед его ложными иллюзиями?
Канан, подумал Гонō в то время, как его губы произнесли:
- Отрекаюсь.
Клятвопреступник ещё в самый момент клятвы, подумал он. Но Канан не была ложной иллюзией, и он отказывался от неё отречься.
- Станешь ли ты искать Просветления?
- Стану.
Монах, стоявший позади него, вытянул перед собой столик для подношений, на котором лежала стальная бритва. Сандзō взял её, захватил прядь волос Гонō и аккуратно срезал. Он положил бритву и прядь на столик, что тотчас же унесли и поставили пред богами.
- Как Тё Гонō перестал быть человеком и стал йокаем в замке Стоокого Демона, так и ты должен перестать быть Тё Гонō и стать в этом святилище кем-то другим. Я даю тебе имя по Закону, Тё Хаккай. Ты сохранишь имя 'Тё', что значит 'вепрь', ибо под маской этой своей кротости ты всё так же упрям, как свинья… - Гонō поражённо поднял голову и натолкнулся на гневный и знакомый взгляд Сандзō, и снова опустил глаза, почему-то чувствуя странное успокоение. – И ты примешь имя 'Хаккай', что значит 'восемь отречений', ибо ты не готов ещё ко всем девяти отречениям истинного монаха. – Хаккай, подумал Гонō. Я теперь Хаккай. Не совсем монах и не совсем человек. Подходит.
Сандзō принял длинную полосу ткани от монаха подле себя и перекинул её через левое плечо Хаккая, завязав оба конца в узелок над его правым бедром.
- Ты станешь носить это оплечье поверх обычных одежд, чтобы люди узнавали в тебе странника Пути. Однако помни, что не по одеянию и обритой голове люди видят, что перед ними монах, но по поступкам и поведению. Будь тем, чем хотел бы казаться, - не только внешне, но по сути. – Хаккай почувствовал устремлённый на него торжественный взгляд Сандзō. В молчаливом согласии он склонил голову.
Сандзō встал и, развернувшись, ещё раз опустился на одно колено рядом с Хаккаем. Монахи убрали скамеечку и снова исчезли в тёмных глубинах залы. Сандзō проговорил:
- Святые божества, я представляю вам Тё Хаккая, рождённого заново в пределах Закона, и молю вас смотреть на него благосклонно.
- Тё Хаккай, приветствуем тебя, - прозвучал мужской глас. – Прислушайся к словам Гэндзё Сандзō. Различие уже вкралось меж твоим внешним обличьем и
твоим внутренним естеством. Научись, как примирить их, чтобы стать одним, не многими
.
- Нами дарован будет знак, для того, чтобы помочь тебе в твоём Пути, - промолвило божество-женщина. – Не поддавайся страху, но храбро ступай вперёд.
Третье божество не произнесло ничего. Очи сомкнуты, губы сжаты в бесцветную линию – оно не собиралось делиться с ним ни единым откровением. Хаккай приложил ладони к полу и почтительно поклонился всем трём божествам храма.
- Святые божества, - проговорил он, - ваш слуга благодарит Вас за ваши милосердие и благосклонность, столь превосходящие то, чего он заслуживает. – Он остановился, затем собрался с решимостью: - Позволено ли будет задать один вопрос?
- Задавай, - прозвучал мужской глас.
- Было ли истинным то видение, что Вы даровали мне, о Канан? Действительно ли всё случилось так, как Вы мне показали?
- Что есть истина? – Это изрекло третье божество. Естественно. – Если оно могло бы быть истинным, значит, оно истинно. Запомни это и не поступай так впредь.
Хаккай снова поклонился.
- Благодарю Вас, - произнёс он смиренно, как подобает преступнику благодарить судью, что выносит ему приговор и отправляет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.


Они вышли в лучи солнечного света. Казалось странным, что солнце ещё должно было светить. Что снаружи ещё был целый мир, далёкий от залитого голубым сиянием присутствия тех Трёх. Хаккай совершенно не ожидал снова вернуться в этот мир живым. Он стоял, моргая, в дверях, ведущих во внешний зал, и с вершины длинной лестницы ему видны были многочисленные строения монастыря, а над ними – бескрайнее синее небо, полное плывущих по нему облаков, огромных и довольных, словно киты. Сандзō подле него вытащил пачку сигарет и зажёг одну с жадностью заядлого курильщика, лишённого никотина не меньше, чем на час. На ребре ладони Сандзō, под большим пальцем, было кольцо засохшей крови от укуса Хаккая.
- Прошу прощения… - произнёс Хаккай. Сандзō вопросительно на него посмотрел.
- Твоя рука… Тебе лучше обработать её ртутной мазью, пока она не воспалилась.
- Ты об этом? Не волнуйся. Я залижу ладонь, и с ней ничего не случится. – Тон у него был отстранённый.
- Залижешь?
- Угу. – Сандзō стоял, обозревая пейзаж, выдыхая дым. – Особо не дёргайся, - сказал он. Я же тебе говорил – боги не спасают никого. Ты к этому привыкнешь.
После паузы Хаккай ответил:
- Да.
- Всё исправится. Но ты в это не поверишь, пока это не произойдёт.
Сказать 'нет' было бы невежливо, поэтому Хаккай этого и не сказал. Воцарилось молчание: он оценивал, как выглядит мир с точки зрения Тё Хаккая. Вероятно, не совсем так, как раньше…
- А-а… Сандзō-сан…
- М-м?
- Один вопрос…
- М-м?
- Я – 'восемь отречений'. От чего же я не отрёкся?
Сандзō без слов показал сигарету.
- Я не курю.
- Тогда от чего тебе вздумается, - затягиваясь, сказал Сандзō. – От пива, например. Постарайся, чтобы это, чем бы оно ни было, не превратилось во всепоглощающую вину.
- А-а.
Сандзō докурил сигарету, бросил окурок на землю и наступил на него. Потом начал спускаться по лестнице, и Хаккай последовал за ним.
- И ещё мне очень бы хотелось узнать, чьей идеей было это, - прибавил Сандзō недовольным тоном.
- Что именно? – неуверенно переспросил Хаккай.
- Этот фарс вон там. – Он кивком указал на находившееся за ним святилище.
- Фарс? – Хаккай почувствовал замешательство. – Мне всё показалось достаточно настоящим.
- Так и было задумано. Но я так до сих пор и не знаю, почему Они вообще меня за тобой послали. Я же не следователь.
- Почему… - Хаккай в замешательстве остановился. – Несомненно… Они хотели, чтобы я попал в руки правосудия…
Сандзō фыркнул.
- Это Они так сказали. Почему, вот что мне хотелось бы узнать. Ты – не величайший преступник нашего века. Эта честь, вероятно, принадлежит тому царю-йокаю, которого ты убрал. Спорить готов, кто-то что-то задумал, там, наверху… - он вскинул голову к небу - …но будь я проклят, если я знаю, что. – Его глаза с опущенными книзу уголками быстро оглядели Хаккая, от головы до пят, словно в поисках ключа к разгадке – и явственно его не обнаружили.
- Полагаю, я узнаю, в чём тут дело, когда придёт время, - мрачно подвёл итог он. – Мы для Них как наёмные работники. Слугам незачем что-нибудь объяснять.
Хаккай печально улыбнулся:
- Не думаю, что боги считаются с нашими желаниями больше, чем мы сами считаемся с шахматными фигурами, с которыми играем.
- Мы богам не пешки, - свирепо сказал Сандзō. – А если они нас за таковых принимают, им придётся понять, что это не так.
Хаккай промолчал. Дела меж людьми и богами – размышлений об этом его разум всегда избегал. Они достигли последних ступеней, ведущих на внутренний двор храма.
- О… - произнёс Сандзō, резко останавливаясь и не сводя с чего-то взгляда. Хаккаю не слишком было видно, что именно привлекло его внимание, поскольку полуденное солнце отражалось от чего-то из бледного мрамора у подножия лестницы и слепило глаза. Он сощурился, пытаясь разглядеть предметы вокруг светлого пятна, но весь двор бы таким же, что и раньше, большим и пустым, не считая растущего в центре баньяна. Сандзō спустился на последние две ступени, приблизившись к ярко-белой плитке, которая – шевельнулась. Хаккай последовал за ним. Что-то неизвестное было маленьким, сияющим, изящным и размером где-то либо с очень большую бродячую кошку, либо с некрупную собаку.
- Дракон? – Он никак не мог поверить своим глазам. Оно было таким маленьким – и таким красивым. Два крыла раскрылись на лоснящихся белых боках, и оно взлетело вверх, на уровень их голов. Дракон вытянул змеевидную шею и мудрым взглядом посмотрел прямо на Хаккая. Этот дракон обладал парой сияющих алых глаз, что внезапно до странности напомнили Хаккаю глаза Годзё.
- Твоё, - сказал Сандзō с отвращением в голосе. – И, будь я на твоём месте, я бы немедленно поднялся обратно и потребовал бы что-нибудь поприличнее.
Но дальше первого слова Хаккай ничего не услышал:
- Моё? Это мне? Но как… - Дракончик подлетел поближе и приземлился у него на плече. Он был до ужаса тёплый, и вдоль всего позвоночника у него рос похожий
на перья волос, мягкий, как крыло голубки. – О, - произнёс Хаккай при соприкосновении. – О. – Любовь с первого взгляда. – О, ну разве ты не прекрасен? – Маленькое существо ему пискнуло. Хаккай погладил густой волос в неверии и восхищении. – Так как тебя зовут, прелесть? – спросил он дракончика, и тот чирикнул ему: "Дзии-ип". Хаккай засмеялся. – Он говорит, что его зовут Джип, Сандзō-сан. Мне называть его Джипом?
- Разумеется, - нетерпеливо сказал Сандзō. – Это он и есть. Можно подумать, Они не могли найти ничего получше.
- Получше чем что? – в недоумении спросил Хаккай.
- Покажи ему, - скомандовал Сандзō . Дракончик снова поднялся в воздух. Раздалось "пф", и перед Хаккаем оказался крепкий бежевый "Лэндровер", сияющий новизной, с широкими серьёзного вида покрышками и толстым лобовым стеклом. Хаккай, не веря, протянул руку. Прочный металл, тёплый до ужаса. Пусть он укротит дракона внутри себя, и кто предскажет, куда тот его донесёт?
- Я не прошу о "Мазерати" или "БМВ", - говорил тем временем Сандзō , - но как насчёт "Хонды Цивик" или "Фольксвагена", или хоть чего-нибудь с крышей… Да куда ты, по Их мнению, отправишься?
- Куда-то в труднодоступную местность, судя по всему, - ответил Хаккай. Он забрался на водительское сиденье. Ключи торчали в зажигании. – Честно говоря, ничего удивительного. – Руль оказался ему в точности по рукам. Сиденья, обитые впитывающей пот материей из хлопка и шерсти, были достаточно мягкими, чтобы спать на них, если придётся. Создано для него. Создано для него. Для этого чуда не находилось слов. – О, - сказал он, глядя на монаха и чувствуя себя встающим поутру солнцем. – Сандзō-сан. Сандзō-сан. Это… - Слов не находилось. Он покачал головой, улыбаясь невозможности рассказать Сандзō о своих ощущениях. – Сандзō-сан.
- Я рад, что ты счастлив, - нелюбезным тоном заметил Сандзō, устраиваясь на соседнем сиденье. – Надеюсь, хотя бы рессоры в этой проклятой штуке есть.
- Это не проклятая штука, - произнёс Хаккай с непривычной убеждённостью. Он с любовью коснулся приборной доски. – Это мой джип, Хакурюу, и он – совершенство. - В первый, возможно, раз за их знакомство он прямо посмотрел в глаза Сандзō, и через секунду Сандзō отвёл взгляд, пожав плечами в качестве извинения.
Хаккай повернул ключ в зажигании. Мотор Хакурюу заурчал. Хаккай нажал на газ, дал задний ход для того, чтобы выгадать достаточно места и избежать столкновения с баньяном, плавно переключился обратно и неторопливо поехал через двор по направлению к главным вратам.
- Куда? – спросил он Сандзō .
- В магазин, - ответил Сандзō . – Мне нужны сигареты. Сверни налево, как только выедем наружу. Я скажу тебе, куда ехать потом.
- Как пожелаешь, - проговорил Хаккай. Он переключился на третью передачу и, миновав врата, благополучно пустился в странствие в лежащий за ними мир.
--
переведено 18.01.2004

Примечания:

"Тем, кто имеет, тем дано будет сверх. А те, кто не имеет, лишатся и того малого, что имеют". – "Ибо, кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет". Евангелие от Марка, 4:25.
В этом мире я не обременён ничем. – Снова Евангелия. И цитирует Сандзō, ни много ни мало, Иисуса Христа.
Будь тем, чем хотел бы казаться. – Сократ ученикам.
Притча о паутинке – японская притча (вообще, она была изложена Акутагава Рюносўкэ) о человеке, убившем бесчисленное количество людей и за всю жизнь совершившего единственное доброе дело: спасшего жизнь паучку. После того, как грешник умер и попал в ал, этот паучок умолил Будду помочь, и грешнику кинули паутинку. Остальное см. в тексте.
Я залижу ладонь, и с ней ничего не случится. – Почти дословное цитирование одного самурая. )) Только там рана была не в пример серьёзней.

@темы: фанфик, Чо Хаккай, Миди, Джен, Генджо Санзо, Saiyuki, PG-13

Комментарии
2011-11-17 в 21:37 

... За то, что любишь - борешься. За что не сражаешься - не любишь.
:hlop::hlop::hlop: :red: Оно очень настоящее... Трогает. Автор, спасибо...

2011-11-17 в 21:42 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
рыжий Айалы, автору можно сказать спасибо разве что по приведённому имейлу) Это перевод)
Но переводчик согласен с вами обеими руками)

2011-11-23 в 23:46 

bezjalosny_fossy
If you are going through hell, keep going
если честно, всё в целом на мой личный вкус и цвет не очень хорошо легло, но кусок, где Хаккай говорит "почему они долдны иметь то, чего нет у меня" очень тронул
спасибо вам за это))
:red:

2011-11-24 в 01:10 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
bezjalosny_fossy, на вкус и цвет, как говорится)
но рада, что хотя бы частично понравилось)
пожалуйста)

2011-11-24 в 01:13 

bezjalosny_fossy
If you are going through hell, keep going
2011-11-24 в 01:14 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
2014-12-15 в 14:32 

бриец Мэллон
за иголки в жопе не отвечаю ©
О, Боже! Сколько же времени я эту вещь искал, однажды потеряв прикопку. срочно делает новую Спасибо огромное! И за перевод, и за то, что поделились. :heart:

2014-12-15 в 14:56 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
бриец Мэллон, всегда пожалуйста) это мой любимый фик в саюках, наверное)

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная